A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 257

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/z/zcfddd/locomotions.ru/public_html/system/core/Exceptions.php:185)

Filename: libraries/Session.php

Line Number: 675

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/z/zcfddd/locomotions.ru/public_html/system/core/Exceptions.php:185)

Filename: libraries/Session.php

Line Number: 675

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/z/zcfddd/locomotions.ru/public_html/system/core/Exceptions.php:185)

Filename: libraries/Session.php

Line Number: 675

Северная Корея вчера и сегодня, часть 2

Северная Корея вчера и сегодня, часть 2

/ Просмотров: 2233

Начало здесь: Северная Корея вчера и сегодня, часть 1

Борис Долгин: Следующий вопрос. Беспокойство по поводу собственно ядерного оружия – это одна история. Есть беспокойство по поводу ядерных и ракетных технологий. Насколько эти волнения обоснованы? Что там было в Сирии, есть ли связь с Бирмой, есть ли основания думать, что была связь с пакистанцами?

Андрей Ланьков: С пакистанцами они однозначно работают и обмениваются технической информацией. Фактически работа над ракетами и в меньшей степени над ядерным оружием – это почти что совместная работа.

Фото - Артемий Лебедев, http://tema.ru/travel/north-korea-1/

Борис Долгин: С этим главным пакистанским ядерщиком?

Андрей Ланьков: Да, с доктором Абдул Кадыр Ханом. По поводу всего остального. Вопрос, конечно, интересный. В конце позапрошлого года они опять начали нагнетать напряженность. У них же какая стратегия? – Когда им не дают денег или им кажется, что дают недостаточно денег, тогда необходимо спровоцировать кризис. Пускать ракеты, взрывать бомбы, делать воинственные заявления. Контекст такой: «Мы ужасно опасны. Мы ужасно опасны!» Потом, когда напряженность достигает определенного уровня, необходимо дать задний ход и сказать: «А вот теперь мы готовы разговаривать». Услышав это, мир вздыхает с облегчением, дает помощь, платит, что причитается, и еще больше, и на несколько лет наступает тишина. Последовательность такая: сделал кризис – получил, все успокоились, подождал – опять сделал кризис. Вот такой цикл они разыгрывают. А в этот раз не сработало – очень важное и интересное обстоятельство, кстати. Когда они в этот раз разыгрывали цикл, мне стало ясно, что старые угрозы на американцев и южных корейцев уже не действуют. Но, вообще-то, для них Америка – главная цель.

Голос из зала: Что имеется в виду?

Андрей Ланьков: Имеется в виду все, что они делали с конца 2008 года, когда они начали ругать нецензурными словами Обаму, закрыли два из трех совместных проектов, объявили войну Соединенным Штатам, заявив, что они больше не связаны режимом перемирия. Запустили ракету, объявив ее запуском спутника, взорвали второй ядерный заряд, объявили чрезвычайное положение, сказали, что война начнется через неделю. Вот весь этот цикл, который начался с осени 2008 года и достиг пика в июле 2009 года. Главная надежда была на то, что американцы пойдут на уступки.

При этом стало ясно, что американцы как-то очень спокойно на этот раз отреагировали, и понятно почему. Потому что после предшествующих циклов – 1993-1994, 2005-2006 годов американцам стало ясно, что уступки ничего не решают. В Америке утвердилось такое мнение: надежды на то, что Северная Корея откажется от ядерного оружия, в принципе нет. А если нет надежды, то нет и особого смысла с ними разговаривать. То есть разговаривать, может, и нужно, а вот давать авансы – смысла нет. Давали им деньги только потому, что рассчитывали: таким образом, возможно, удастся сторговаться с Пхеньяном об условиях отказа от ядерного оружия.

Раз стало ясно, что старые аргументы – ракеты и ядерное оружие – не работают, я бы задумался, что на их месте можно еще сделать? Я бы на их месте стал играть с «распространением»: либо реально начал заниматься распространением, либо его, так сказать, симулировать. Симулировать распространение не так и сложно. Если какая-нибудь северокорейская делегация летит в Сирию, Судан или – кто у нас там самый страшный? – в Иран, нужно сделать, чтобы ее обязательно увидели. Нужно, чтобы таинственного и ученого вида северокорейцы садились с ящиками на какой-нибудь спецрейс в Иран, а какой-то корреспондент, «случайно» оказавшийся в аэропорту, «случайно» это снял. Потом таинственные рожи, страшные угрозы в прессе – может быть, помогло бы, может быть, кто-нибудь денег и дал бы. Так что вполне может быть, что они либо будут распространением заниматься реально, либо будут это симулировать, дабы выжать больше денег из мирового сообщества.

Если подумать, а что у них сейчас осталось? Восприимчивость к их традиционным аргументам в Вашингтоне резко снизилась. Ну, проведут они третье испытание – и что? Как сказал по этому поводу один очень высокопоставленный американский товарищ: «Проведут и проведут. Значит, у них будет на пять кило плутония меньше». Так что это перестало действовать. А вот вариант с «распространением» они вполне могут разыграть.

Борис Долгин: А реальная прибыль от продажи оружия, технологий, с этим как?

Андрей Ланьков: Кто ж его знает? Это, конечно, какие-то денежки приносит. Они продают не очень качественную технику, но продают ее тем, кто денег особо не имеет, либо тем, кто по политическим причинам купить такое оружие нормальным образом не может. С ракетами, я думаю, это вполне реально, а вот с ядерным оружием, я думаю, они могут это только симулировать.

Борис Долгин: А история с Сирией чуть-чуть прояснилась?

Андрей Ланьков: Нет. Я думаю, что она до конца не прояснится еще несколько десятилетий. Видимо, был там реактор, построенный с северокорейским участием, а что кроме этого, я не знаю. С Бирмой не совсем понятно. До прошлой осени было очень большое напряжение вокруг Бирмы после того, как там было обнаружено несколько соответствующих объектов. Возникло ощущение, что там идет достаточно активная деятельность, направленная на разработку ядерного оружия с северокорейской помощью, но в последнее время разговоры на эту тему вдруг стихли; по-видимому, это оказалось не так страшно, как казалось.

Борис Долгин: Следующий вопрос. Все-таки хочется услышать объяснение сути денежной реформы.

Андрей Ланьков: О реформе. 30 ноября в 11 часов вывесили объявление, что в стране вводятся банкноты нового образца. Причем обнаружилось, что на некоторых банкнотах в качестве года выпуска стоит 2002 год, а на других 2008 год. То есть они были изготовлены сильно заранее. Все цены, рыночный курс, все тарифы понижаются в 100 раз – два нуля зачеркивается. Зарплаты при этом выплачиваются прежним номиналом, но новыми купюрами, то есть если человека до реформы получал 3 тысячи «старыми», то после реформы он будет получать те же 3 тысячи, но новыми, что фактически означает увеличение зарплат в 100 раз. Обмен наличных денег ограничен 100 тысячами на человека, идет со 100-кратным понижением. Вклады в банках обмениваются по льготному курсу в 10-кратной пропорции. То есть если у тебя было 100 тысяч старых вон наличными, их ты можешь обменять на 1000 новых вон. Но если из них 50 тысяч были в банке – ты их меняешь не на 500 новых вон, как положено было бы при 100-кратной деноминации, а на 5 тысяч. Обмен должны были завершить до 6 декабря.

Григорий Глазков: Значит, если у меня на руках 100 тысяч вон наличными, я за них получаю 1 тысячу вон новыми деньгами? А если у меня 100 тысяч вон на вкладе, я за них получаю 10 тысяч?

Андрей Ланьков: Да.

Борис Долгин: Зачем это было сделано, какие есть гипотезы?

Андрей Ланьков: Есть одна сомнительная гипотеза, не знаю, примете ли вы ее всерьез. Стратегические решения принимает Ким Чен Ир и самое ближайшее его окружение. Его окружение – это люди, закончившие кафедру политэкономии; да и сам он политэкономию заканчивал в начале 1960-ых годов. Они учили советскую сталинскую политэкономию, причем не в лучшем варианте, да и к тому же то, что учили, полностью забыли. Старшее поколение руководства – это ветераны Корейской войны, зачастую имеющие начальное образование. Всю жизнь они прослужили в армии – простые такие ребята. И у меня есть подозрение, что они реально думают, что если увеличить зарплату в 100 раз и при этом еще ввести на рынке строгие меры по контролю за ценами, то им удастся поднять доходы населения. Вот они такие меры и ввели. Ими установлены официальные потолки цен на рынках, предусматривающие не совсем 100-кратное, а, скажем, 90-кратное понижение цен. Например, на начало денежной реформы рис в рознице стоил 2000 старых вон. Его официальная новая цена была установлена на уровне 22-24 новые воны. Они, может быть, искренне считают, что таким образом удастся поднять доходы если не в 100 раз, то очень существенно. Это выглядит совершенно странным, это чудовищная экономическая наивность, но если представить, кто эти люди, я не могу этого исключить. По крайней мере, другого объяснения этой странной мере я найти не могу.

Борис Долгин: Такая гипотеза возникла бы, если бы не слова о том, что госсектор – это все официально работающие люди.

Андрей Ланьков: Это все, но не всё. Все, кто получают официально зарплату, получают ее якобы от госсектора. В результате возникает странная экономическая ситуация: если все это будет проводиться, то к концу этого года мы будем иметь практически прежние цены. Смотрите, сейчас люди разбежались, размечтались – типа «вот мы сейчас велосипед купим», а велосипед улетает в заснеженную высь. Велосипеда нет, а отсюда и расстройство, и обида, и огорчение.

Вопрос: А частный рынок – как он работает? Что это вообще такое – частный рынок?

Борис Долгин: Сначала вопрос о рынке, потом вопрос Гриши о промышленности. И я хотел бы дополнить вопрос о рынке. Скажите, все-таки рынки официально существуют?

Андрей Ланьков: Частично да.

Борис Долгин: В какой степени вот это «уменьшать или увеличивать цену» реально существует?

Андрей Ланьков: Рынки реально существуют, официально. Правда, с кучей ограничений, но эти ограничения сейчас массово игнорируются. Когда спрашивают, на какую страну нынешняя Северная Корея больше всего похожа, то просто нет ответа. Потому что представления о том, что Северная Корея – это такой специфический азиатский Советский Союз – только часть правды, причем не очень большая. Там слишком много своей собственной специфики. Не надо думать, что это – вариант Советского Союза, это не так, хотя какое-то сходство, разумеется, есть.

Так вот, когда я говорю об идеологическом оформлении, это напоминает вариант Советского Союза 1950 года – борьба с космополитами, низкопоклонство и все такое. Отчасти это напоминает также советские 1970-е годы – полного отторжения нет, но и полной веры нет. А вот экономически это похоже на начало 1990-х годов – торгуют все. Что началось? Когда все рухнуло, люди просто вышли на улицы и стали торговать. Рынки существовали и раньше, но они были очень маленькими – существовало место, где люди продавали и покупали товары. Сначала они были оформлены по советскому образцу: прилавочки с крышами и прочее. Но так как количество торгующих северокорейцев выросло не в десятки, а в сотни раз, такой рынок и близко не мог этого вместить. Потом они превратились в площади, огромные пространства, где люди что-то покупали, продавали, что-то чинили и так далее.

Вопрос из зала: Это в рабочее время?

Андрей Ланьков: Естественно, в рабочее время. Про рабочее время – это очень интересный вопрос. Можете его повторить позже?

Так вот. Где-то с конца 1990-х – начала 2000-х годов началось структурное переоформление этих рынков. Для них стали выделять места, более или менее приемлемые, огораживать их заборами, возводить над ними кровлю. Началась реальная аренда мест. Я знаю, сколько стоит такое место, сколько платят за аренду места в 75 сантиметров на рынке, но я не понимаю, платят это государству или коррумпированному директору рынка, который все равно делится и вверх, и по горизонтали. Факт в том, что физически государство такие места для рынков официально выделило. Есть по-прежнему неофициальные рынки, но есть и официальные рынки – там забор, охрана, милиция и самое смешное, что там обязательно есть свой особист. Потому что политическая полиция в КНДР куда шире распростерлась, чем другие аналогичные организации в иных странах.

Вопрос: Вопрос в связи с денежной реформой и с тем, что сейчас вы рассказывали. Какое все-таки соотношение доходов от деятельности в госсекторе или занятости в госсекторе и вне ее?

Андрей Ланьков: Над этим вопросом уже лет пять как бились и бьются лучшие специалисты по северокорейской экономике. Получается, что госсектор для среднестатистической корейской семьи дает, может быть, 20%, может, 30% их общего дохода, с учетом того, что эта семья кое-что получает по карточкам. Если бы не карточки, было бы еще меньше. Но работа в госсекторе, в отличие от любой другой работы, сопряжена еще и с получением карточек – не надо об этом забывать.

Вопрос: А Real Estate? Это связано со структурой доходов?

Андрей Ланьков: Нет, никак не связано. Значит, Real Estate, недвижимость. Изначально, при Ким Ир Сене, было так: некоторая часть домов была в частной собственности. Это дома, которые находились в частной собственности до1950-х годов. Всё остальное, то есть почти весь жилой фонд, считается госсобственностью, включая даже одноэтажные дома на одну семью.

Смена работы невозможна без разрешения властей (это похоже на советскую систему 40-х годов); соответственно, нельзя сменить и место жительства. Человек так жил и жил. Поменять? Но обмен жильем был разрешен только с 1980-х годов, только тогда он получил определенное распространение. А вот в 1990-е годы он начал превращаться в торговлю жильем, замаскированную под обмен. Это то, что в Советском Союзе называлось «обменом по договоренности» или «обменом с доплатой». Эта штука превратилась в обычное дело в Северной Корее. Причем если в советские времена главным был все-таки обмен и хитроумные «цепочки», то в КНДР главной стала «доплата». Вот, примерно так.

Теперь я перейду к вопросу о рабочем времени. Есть одна очень интересная особенность. Дело в том, что северокорейский новый капитализм, как я часто повторяю, имеет женское лицо. Главным источником доходов является женщина. «Что общего, – говорит современная северокорейская шутка, – между мужем и песиком? Оба они бесполезны, но милы. Проводят весь день дома и могут отогнать воров гавканьем». Вот, примерно, такой подход. То есть мужчина, конечно, может получать карточки, но по карточкам продукты он начал получать с 2005 года, а до этого, с 1995-го года он по карточкам получал фигу с маслом. Тем не менее, мужик часто, хотя и не всегда, ходил на работу. Обычно он ничего там не делал, сидел у пустого станка или даже у фундамента станка, потому что в значительном количестве случаев станки просто украли и продали в Китай на металлолом. На работе мужик сидел около станка и курил (они страшные курильщики), трепался о том о сем, а жена в это время торговала блинчиками или шила поддельные китайские джинсы.

Почему это происходило? Потому что у северокорейцев было (и сейчас где-то тоже есть) такое ощущение – они воспринимали кризис девяностых как отклонение от нормы. Им казалось, что дальше все опять будет, как положено: рано или поздно вернется нормальная прежняя жизнь. И если я не буду ходить на работу, а буду торговать, то с меня потом спросят. Это же квазисословное общество, в том варианте, в каком оно было. Сейчас эта сословность отмерла, но до начала 1990-х это было очень важно. Люди думали: «Что тогда со мной будет, если я буду торговать? А так я честно, героически ходил на работу».

Правда, есть большое количество людей, которые ни на какую работу не ходят, но все равно стараются решить этот вопрос с руководством. Есть такса. Там я разные цифры слышал, но в принципе они колеблются где-то около полутора зарплат. То есть ты ежемесячно отстегиваешь примерно полторы твои официальные зарплаты своему начальнику. Получил ты свою зарплату и отдал эту зарплату плюс еще полстолько начальнику, чтобы начальник отмечал в табеле твое присутствие на работе. Таким образом ты помогаешь своей тетке таскать мешки со свежей китайской контрабандой, а формально, по бумажкам, – ты на работе.

Вопрос: Что собой представляет северокорейская промышленность?

Андрей Ланьков: Промышленность рухнула, но, повторяю, статистики никакой у нас нет, КНДР прекратила публикацию статистики около 1960 г. Наиболее распространенная точка зрения такая: между 1992-м и 2000-м годом объем промышленного производства сократился чуть больше, чем в два раза. Промышленность в значительной степени развалилась. Что сейчас живет в промышленности? Там эпизодически живет много чего. Во-первых, это часть военного сектора. Выживают заводы, которые ухитряются получить китайские заказы. Это потихонечку становится все более распространенным явлением. Северокорейских заказов очень мало – в основном, военные и те, что с этим связано.

Есть довольно распространенное, но очень «тихое» явление – о нем не любят говорить – это китайские фирмы на территории Северной Кореи. Сейчас китайская девочка не готова сидеть за швейной машинкой меньше чем за 80-100 долларов в месяц. А северокорейская девушка может за 15, может быть, за 20 долларов в месяц посидеть; а если ей еще шампунь дать раз в месяц в качестве премии, то вообще будет здорово. В приграничных городках КНДР существует некоторое количество предприятий – это в основном легкая промышленность, – которые делают какие-то вещи для китайцев и фактически китайцами и контролируются. Потом эти вещи часто продаются на Западе с наклейкой «сделано в Китае». Но это не в Китае сделано, а в Северной Корее. Кроме того, в последние несколько лет китайцы скупили часть объектов горнорудной промышленности, и эти рудники, шахты частично стали работать. Это концессионные совместные предприятия.

Вопрос: Скажите, пожалуйста, бомбу сделать – это ведь дело не простое. Почему в других странах с этим такие трудности, а здесь это так легко получилось?

Андрей Ланьков: Почему же легко? В 1954 году, когда у нас, кажется в Тоцке, проходили учения с использованием реального ядерного заряда, там уже были северокорейские наблюдатели. Помнится, что из всех соцстран там были только китайцы и корейцы. Работали они над этим проектом с 1960-х годов и резко ускорили работу в 1970-е годы, когда стало известно, что южнокорейцы тоже работают над бомбой. А они работали и были довольно близки к завершению. У южнокорейцев ядерное десятилетие – это 1970-е годы. Когда появилась вероятность, что американцы выведут войска из Южной Кореи, Пак Чон Хи дал распоряжение делать бомбу.

Я видел такую оценку: что даже миллиарда долларов не потратили на весь ядерный проект, да и этот миллиард размазан на много лет. Я сейчас немножко общаюсь с людьми, занимающимися экономикой этого дела, и они говорят: была бы политическая воля, готовность выделять средства, и если ты не очень торопишься, то это не ахти как сложно в наше время.

Вопрос: Я так понимаю, что в правовом смысле частная торговля не отрегулирована?

Андрей Ланьков: Ее в правовом смысле почти не существует.

Вопрос: Тогда вопрос о преступности, как раз в связи с этим.

Андрей Ланьков: Здесь ситуация такая. Я постоянно общаюсь с этими людьми и постоянно задаю им вопросы о безопасности их операций. При этом про себя я имею в виду постсоветский 1992-й год, малиновые пиджаки, золотые цепи и все прочее. Так вот, интервьюируемые моих вопросов о безопасности не понимают.

Вопрос: Можно по-другому сформулировать тот же самый вопрос. В этой ситуации что-то должно происходить с социальной структурой. Вы говорите, например, что была такая советская сословность…

Андрей Ланьков: В КНДР она была куда хуже! Сравнивать нельзя!

Вопрос: Не важно, теперь она разрушается. Это означает, что меняются статусы. Один человек ходит на работу потому, что не может заплатить, другой не ходит, потому что может заплатить, – и это разные статусы. Одна женщина была учительницей, а стала успешной предпринимательницей, и на нее работает сто человек. То есть социальная структура меняется. Меняется социальная структура, соответственно, статус должен быть подкреплен другой, персональной системой безопасности. Что с этим происходит?

Андрей Ланьков: Вот тут очень интересный момент, то, о чем я начал только что рассказывать. Когда я говорю с северокорейцами, которые занимаются частным бизнесом, а я говорю с ними много и часто, я задаю им вопрос насчет безопасности. Я подсознательно ожидаю, что обнаружу этот наш постсоветский стереотип, братковский беспредел, а они меня не понимают. Совершенно очевидно, что низовой преступности «братковского» типа в стране практически нет. Когда они говорят о безопасности, то они боятся полиции и, как это ни парадоксально, они боятся военных, ведущих себя иногда совершенно «по-братковски». Но они не боятся стихийной преступности, потому что, как я понимаю, стихийной преступности типа наших 1990-х годов в стране не сложилось. Их никто не «крышует». Если они и платят, то они платят просто нормальные взятки.

Вопрос: Они платят заводу или платят в партком?

Андрей Ланьков: Особенность северокорейской ситуации заключается в том, что с 1962-го года директор является техническим лицом. Он – управленец, а не руководитель завода.

Вопрос: А начальник цеха?

Андрей Ланьков: Нет. Официально высшим руководителем предприятия его, так сказать СЕО, является именно секретарь парткома. Северная Корея – единственная социалистическая страна, где такая система была. То есть секретарь парткома – это не «партийный товарищ» и не поп, условно говоря, окормляющий духовно, это – реальный руководитель. Именно с него спрашивается, потому что он является высшим лицом на предприятии. Директор с главным инженером – это всего лишь его технические помощники. Формально эта система отменена в 2002 году, но мне говорят, что фактически она действует до сих пор, поскольку все к этому привыкли. Так что секретарь парткома – это и есть директор по нашим представлениям.

Реплика из зала: У нас это вообще параллельные структуры.

Андрей Ланьков: Это у нас. Там на уровне завода – это одна структура.

Вопрос: А какова доля военных расходов от ВВП?

Андрей Ланьков: Условно, насколько я помню, называли цифру 20% с небольшим. Я не специалист, но я очень скептически отношусь к этим данным, потому что мы толком не знаем военных расходов. ВВП еще как-то приблизительно определяется, а с военными расходами – не совсем понятно. Но уровень милитаризации там необычайно высок.

Вопрос: Но все-таки, кто кому платит? Кто разрешает конфликты частного бизнеса? Ведь всегда кто-то кого-то кидает и так далее.

Андрей Ланьков: Я сейчас только об этом задумался, но для разрешения внутренних конфликтов у частного бизнеса нет арбитражной структуры. Я не сталкивался с этим.

Реплика из зала: Но это же нечестные люди, по определению.

Андрей Ланьков: Они и не могут быть честными. Про арбитраж интересный вопрос, но пока я не готов на него ответить.

Источник: http://polit.ru/article/2010/03/04/kndr/

Читать далее: Северная Корея вчера и сегодня, часть 3

Оставьте комментарий!

grin LOL cheese smile wink smirk rolleyes confused surprised big surprise tongue laugh tongue rolleye tongue wink raspberry blank stare long face ohh grrr gulp oh oh downer red face sick shut eye hmmm mad angry zipper kiss shock cool smile cool smirk cool grin cool hmm cool mad cool cheese vampire snake excaim question

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)