A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 257

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/z/zcfddd/locomotions.ru/public_html/system/core/Exceptions.php:185)

Filename: libraries/Session.php

Line Number: 675

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/z/zcfddd/locomotions.ru/public_html/system/core/Exceptions.php:185)

Filename: libraries/Session.php

Line Number: 675

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/z/zcfddd/locomotions.ru/public_html/system/core/Exceptions.php:185)

Filename: libraries/Session.php

Line Number: 675

Северная Корея вчера и сегодня, часть 3

Северная Корея вчера и сегодня, часть 3

/ Просмотров: 5167

Начало здесь: Северная Корея вчера и сегодня, часть 2

Вопрос: А вот такой провокационный вопрос: есть ли проституция в крупных городах?

Андрей Ланьков: Однозначно. Это же Дальний Восток, Восточная Азия – как же без этого?

Вопрос: Кто крышует этот бизнес, и кому они платят?

Фото - Артемий Лебедев, http://tema.ru/travel/north-korea-1/

Андрей Ланьков: Есть два типа проституции. Валютную проституцию можно не учитывать – она маленькая, такое боковое ответвление. И есть своя, местная, проституция при частных гостиницах. Кто крышует частные гостиницы? Это может быть политическая полиция; может быть – и это скорее всего – обычная полиция, а могут быть местные власти. Потому что формально у тебя не может быть гостиницы, неважно, с проституцией или нет.

Мне объясняли, что примерно с конца 1997-го года всем было известно, в каких домах пускают на постой. То есть ты приехал с мешком, слез с грузовика, газогенераторного, вонючего, на котором ты товар вез, весь грязный такой, и спрашиваешь: «А где здесь дом, в котором можно остановиться?» И тебе такой дом тут же и показывают. А с 1998-го года это уже очень специализированный бизнес – частные гостиницы. Они платят в районную администрацию, платят начальнику группы взаимного надзора, к которой каждый кореец должен принадлежать по месту жительства. Ну, как уже говорилось, видимо, и полиция еще немножко крышует.

Кстати, интересный здесь вопрос прозвучал о конфликтах. Я его буду сейчас задавать. Раньше мне это в голову не приходило, а это очень интересно, кто же разбирает эти конфликты. Но «братков» нет; я все время ищу их, но их нет.

Борис Долгин: Хорошо, не «братков», а элементарного воровства тех, кто победнее, у тех, кто побогаче. У того, кто занялся частным бизнесом, в этом смысле есть безопасность?

Андрей Ланьков: Это есть, полиция теоретически должна их ловить. Кроме того, их ловят самостоятельно и бьют классическим рыночным способом, временами насмерть. Есть даже несколько фотографий, которые удалось оттуда вытащить. На фотографиях лупят смертным боем пойманного на рынке вора. Это дело житейское, конечно.

Вопрос: Можно ли сказать, что традиционная структура общества уже de factо разложилась?

Андрей Ланьков: И да, и нет. Что вы имеете в виду под традиционной структурой?

Вопрос: Судя по тому, что там есть «крыши» и другие нетрадиционные для «правильной социалистической системы» элементы, общество уже разложилось.

Андрей Ланьков: Да, как общество социалистическое – в очень большой степени разложилось. Оно отчасти держится в Пхеньяне, где контроль существенно выше.

Мне на днях рассказывали о жалобах в Пхеньяне. Люди из Чхонджина, это крупный порт на восточном побережье и важный центр нового бизнеса, перебрались в Пхеньян. Конечно, заплатили они взяток немерено, чтобы переехать. Пхеньян – это круто, конечно, но смотрят они вокруг и видят, что ничего тут нет хорошего. Вот в Чхонджине у них был бизнес по рыбной части, – это, кстати, очень важная часть северокорейского бизнеса. Когда меня спрашивают, что вывозят в Китай, я отвечаю, что вывозят совершенно неожиданные вещи, но очень большую роль в экспорте играют морепродукты. Так вот, у них была там лодка с наемными рабочими или несколько лодочек, на них ходили в море, ловили минтая, осьминогов, продавали. А тут они приехали в Пхеньян и видят, что с частным бизнесом напряг. Правда, есть карточки, и в Пхеньяне, в отличие от других городов, отоваривают их целиком, но что такое карточки? Они там в Чхонджине привыкли мясо есть каждую неделю – разбаловались люди.

Вопрос: За вами вопрос о бытовой проституции.

Андрей Ланьков: Да. Она при гостиницах, а гостиницы крышует местная администрация и полиция.

Вопрос: Сколько это стоит?

Андрей Ланьков: Не знаю.

Вопрос: Где у вас обычно происходят беседы со всеми этими людьми?

Андрей Ланьков: Обычно в Южной Корее, где мне просто физически удобнее работать. Эти люди – эмигранты. Отчасти, но реже, это происходит в Китае – в Китае достаточно напряженно, так что и я осторожничаю, и они.

Вопрос: В любом случае, ваши собеседники – это люди, окончательно покинувшие Северную Корею.

Андрей Ланьков: Да, в Южной Корее.

Вопрос: А в Китае это тоже окончательно эмигрировавшие?

А. Ланьков: Нет. В Китае существует от 30 до 50 тысяч северокорейцев-отходников. Они уходят с мыслью заработать деньги и приехать домой. Большая часть из них возвращается. Причем они ходят через границу туда-обратно, чтобы привезти деньги, побыть с семьей, с сынком повидаться и прочее. Этот вариант очень распространен.

Вопрос: Как они при этом ухитряются не знать, что в Южной Корее живут хорошо?

Андрей Ланьков: Эти-то как раз знают. И в пограничных районах знают хорошо, и в Пхеньяне уже хорошо знают. Они знают, что Южная Корея живет хорошо, даже пропаганда изменилась за последние годы: перестала повторять старую версию, что в Южной Корее все страдают и стенают. Не знают за пределами Пхеньяна и приграничной полосы.

Значит, в Китае от 30 до 50 тысяч корейцев-отходников. Но какое-то их количество в итоге оказывается в Южной Корее. Нужно четко понимать, что Южная Корея не очень-то хочет способствовать этим побегам. Есть такое наивное представление, восходящее к временам холодной войны, что Южная Корея денно и нощно думает, как бы Северную Корею обрушить. Южная Корея большая – там 50 миллионов человек живет, и, соответственно, 50 миллионов мнений есть, и мнения бывают разные. Но доминирующая точка зрения – они за сохранение стабильности, не хотят резких движений, не хотят перемен. Естественно, они не хотят рушить Северную Корею а, кроме того, они не особенно хотят способствовать миграции, хотя по идеологическим соображениям не могут ее и запретить. Если северокореец приходит в южнокорейское консульство в Китае, официальные учреждения ему обычно не помогают. Поэтому, чтобы перебраться из Китая в Южную Корею, необходимо совершить примерно следующее путешествие. Сначала нужно пересечь весь Китай, потом через Лаос – в Бирму (редко во Вьетнам). Потом нужно добраться до Таиланда, в Таиланде придти в южнокорейское посольство – и там помогут.

Второй вариант: перейти Манчжурию, совершить очень опасный рывок через пустыню Гоби, добраться в Монголии до Улан-Батора. Идущие по этому пути погибают часто. А в Улан-Баторе ты приходишь в посольство Южной Кореи и говоришь: «Здравствуйте, я северокорейский гражданин».

Реплика из зала: Я совершил подвиг.

Андрей Ланьков: Сначала ты тоже так думаешь, первые дни. Но если ты умный человек, до тебя быстро доходит, что в Южной Корее никто тебя героем-борцом Сопротивления считать не собирается. Для большинства южнокорейцев ты просто еще один потенциальный потребитель социальных выплат, и, конечно, им это не очень нравится. Это открытие мало кому приносит радость.

Проблема-то в том, что человек самостоятельно пройти через Китай не может. Для того чтобы пересечь Китай, необходимы проводники. Есть профессиональные проводники, которые за энную сумму организуют доставку человека из приграничных районов в Южную Корею. Стандартная стоимость операции – 2 тысячи долларов с человека. Если у северокорейца, работающего в этом районе, зарплата составляет 50 долларов в месяц (и это ему крупно повезло), такие деньги не могут прийти из его кармана. Там таких денег и близко нет. Откуда они приходят? В основном, это то, что называется «цепочкой», – ведь это же Корея, мощные семейные связи.

И вот семья беженцев в Китае садится и решает, кто отправляется сначала. Обычно вперед отправляются мать с ребенком. Денежки первые откуда-то взялись: иногда от друзей, иногда от знакомых, чаще всего от родственников. И вот женщина уже высадилась в Южной Корее. Она там устроилась, обосновалась, нашла работу уборщицы вокзальных туалетов, начала работать и скопила денег. Уборщица туалетов в Южной Корее такие деньги может скопить довольно быстро.

Пошел следующий этап: устроились, обосновались, туалеты взяли на подряд – папа приехал. Папа пошел на стройку, круглое катать, плоское кидать – приехали бабушка с дедушкой. После этого семейный совет радостно садится и думает. Муж говорит: «Помнишь Кима с 3-го микрорайона? Мы с ним в армии вместе служили. Хороший парень, ему там совсем плохо». «Ладно, – говорит жена, – хороший парень, вот тебе две тысячи, иди к брокеру». И машина продолжает работать. Вот примерно так в большинстве случаев. Есть и исключения. 2 тысячи – это дешевый вариант. Есть VIPовская миграция за 10 тысяч долларов и выше. За эту сумму вам человека локализуют в Пхеньяне из любой точки страны. Найдут и привезут, а если это старенькая бабушка, то на машине доставят до границы. И лично северокорейские погранцы ее перевезут через границу. Я не шучу.

Реплика из зала: А оркестра не полагается?

Андрей Ланьков: Оркестра не полагается, но машина с другой стороны границы будет ждать, будет ждать явочная комфортная квартира, поддельный паспорт – очень важный элемент этой операции. Паспорт выдается какой-нибудь костариканский, чаще южнокорейский, какой сделают, такой и дают. Дальше идет инструктирование по поведению в самолете – ведь транспортируемый обычно не знает, как вести себя в самолете. Ну, народ неглупый – две-три репетиции, отработка ситуаций и нормально долетают. Человека доставляют в аэропорт, сопровождающий летит вместе с ним (или с ней, поскольку большинство беженцев – это женщины). Он обеспечивает доведение ее до паспортного контроля, дальше сам проходит первым, чтобы его не тормознули. Тетка крутится в международной зоне минут 15, а потом сдается властям, какие найдутся; часто уборщикам сдаются, не разобравшись: они же в форме ходят, и выглядят солидно.

Вопрос: Допустим, завтра режим рухнул и назначили приватизацию. Что бы вы приватизировали, находясь там? Что там можно приватизировать?

Андрей Ланьков: Я постоянно говорю и пишу на корейском статьи, что этого безобразия допускать нельзя. Что в случае смены режима люди типа меня и южнокорейцев не должны иметь таких прав – скупят все, к чертовой матери.

Вопрос: А что надо скупать?

Андрей Ланьков: Если бы я скупал, если бы я был жадным и жестоким, каким я, конечно же, не являюсь – вы же видите, – я бы скупал недвижимость в крупных городах.

Вопрос: А сколько сейчас стоит однокомнатная квартира в Пхеньяне?

Андрей Ланьков: Однокомнатная – не знаю. А вот трехкомнатная квартира в Пхеньяне, в хорошем районе, стоит примерно 50 тысяч долларов. Большая квартира, улучшенная планировка, 70-80 квадратных метров жилой площади, а то и больше. Хорошая элитарная квартира, в хорошем районе, где инструктор ЦК живет.

Борис Долгин: Как сейчас, при всех сломах, существует семейно-кланово-сословная структура Северной Кореи? Как идет продвижение, как работают родственные связи, как идет взаимопомощь не в части выезда, а на месте?

Андрей Ланьков: В выражении «семейно-клановые» меня сразу настораживает его вторая часть. Дело в том, что традиционные корейские кланы, которые достаточно влиятельны в Южной Корее, в Северной Корее уничтожены под корень. Подавляющее большинство северных корейцев не знают даже, к какому клану они относятся. Это любопытная особенность. Членство в корейском клане маркируется двумя вещами – твоей фамилией и твоим поном, пон – главное. Пон – это название той местности, откуда якобы произошел основатель клана. Ты не просто Ким, а, скажем, андонский Ким или еще какой-то. Так вот, свою клановую принадлежность северные корейцы не знают. Вместо клана лучше говорить о расширенных семейных отношениях. Вот это работает очень хорошо. Поскольку общество достаточно патриархальное (в чем-то более, а в чем-то менее, чем южнокорейское), то расширенная семья – это очень важно. Все эти двоюродные братья – это все работает.

Кроме того, есть одна особенность. Старая, кимирсеновская Корея – это квазисословное общество. Подчеркиваю, речь идет именно о Северной Корее времен Ким Ир Сена. Все население делилось на три группы, на три класса, условно говоря, на три варны и очень много каст. Где-то 51 каста была в 1970-80-е годы. Главным критерием отнесения было то, чем занимались ваши предки до 1945 года. Это очень важно, потому что если у тебя было плохое кастовое происхождение – сонбун, ты очень много чего не мог: не мог жить в крупных городах, не мог учиться и так далее. Сонбун передавался по наследству, по отцовской линии.

У меня есть любимая, очень интересная история об одной семье, которую я знаю. Я даже собирался написать о ней книгу. Неравный брак, «он был титулярный советник, она – генеральская дочь» – сказано буквально про эту семью. Правда, она не генеральская дочь, но у нее было очень хорошее происхождение – она была из партизан, участников антияпонского сопротивления. А это – самый высший сонбун. Это не просто участники сопротивления, а участники, которые вступили в «правильные» партизанские отряды, то есть в отряды, контролируемые самим товарищем Ким Ир Сеном, а не какими-нибудь там ревизионистами и прочими плохими товарищами, которых разоблачили в пятидесятые. Тем, кто вступил в неправильные отряды, было, конечно, плохо.

У мужа была такая ситуация: у его деда во время земельной реформы часть земель была конфискована, и его классифицировали как помещика. Отец мужа был школьным учителем. В 1952 году он погиб во время американского налета на один из корейских городов. Ему сильно не повезло, потому что его убили в неправильный день. Если бы американцы убили его в будний день, он стал бы героической жертвой войны. Люди, погибшие на работе и при исполнении, – это же неплохой сонбун, они ведь погибли на войне. А поскольку американцы в воскресенье отбомбились по жилому району, в котором в это время работал на огороде его отец, то сонбун мужа не улучшился. И он, внук своего деда и сын своего отца, так и остался человеком с плохим сонбуном. В конце 1950-х годов его семью выселили из Пхеньяна, и он всю жизнь проработал шахтером в провинциальном городишке. Однажды у себя в бригаде он имел неосторожность сказать, что европейские свиньи едят лучше, чем северокорейские шахтеры. На него, естественно, настучали, и ему пришлось бежать.

Это замечательная семья. Вот смотрите, как получается: если бы человек на день раньше или на день позже погиб, то у его сына был бы совершенно другой сонбун, он бы не стал шахтером, он бы не встретился со своей замечательной женой. Они бы не родили четверых замечательных детей, и они бы не жили счастливо в Сеуле.

Вопрос: А вообще рожают детей много?

Андрей Ланьков: Мало. Четверо детей – это почти уникальная ситуация. Просто конкретно в этой семье была установка на «побольше детей».

Вопрос: Это по южным меркам много?

Андрей Ланьков: И по северным тоже. Общий коэффициент фертильности около двух – небольшой.

Борис Долгин: Какая-то политика в области рождаемости есть?

Андрей Ланьков: До начала 1970-х они, в общем-то, копировали китайскую политику: была профертильная политика, поощрения рождаемости. В начале 1970-х была кампания, очень тихая, необъявленная, но довольно эффективная, по снижению рождаемости. И рождаемость действительно резко снизилась. Я думаю, что они, как это часто бывало, не признавая, копировали Юг, где в те годы тоже шла кампания по снижению рождаемости.

Вопрос: Какое в Северной Корее сейчас население?

Андрей Ланьков: 24 миллиона.

Вопрос: Сколько выдают по карточкам?

Андрей Ланьков: В старой системе существовала 9-уровневая шкала: от 100 до 900 грамм. Ежедневно 900 грамм зерновых – это для людей, занятых на тяжелых работах. А стандартная норма зерновых – 700 грамм. Карточный паек частично отоваривается рисом, а частично – кукурузой и ячменем. Полностью рисом паек получает только среднее и высшее чиновничество; в отдельные удачные месяцы жители Пхеньяна и еще нескольких крупных городов, а также сотрудники особо важных предприятий.

В 1972 году официальные 700 грамм были пересмотрены. В связи с ухудшением международной обстановки было объявлено, что корейские трудящиеся решили пожертвовать определенную часть своего пайка. Потом, в 1989 году они пожертвовали еще, то есть по всем документам 700 грамм, но реально, в связи с добровольными пожертвованиями, получается, примерно 540 грамм зерновых.

Кроме этого в паек входят растительное масло, соевый соус, капуста – порядка 80 килограмм капусты на человека – и, собственно, все. Мясо в лучшие годы выдавалось четыре-пять раз в год по полкило-килограмму. Для определенных групп населения мяса чуть больше – в армии, шахтерам. Яйца – когда есть, когда нет. Сахар прекратили выдавать с 1970-х годов. Рыбу раньше давали довольно часто, потом, в связи с кризисом, перестали.

Вопрос: А какой механизм выдачи пайка?

Андрей Ланьков: Карточки выдаются по месту работы, причем для получения по ним пайка не обязательно личное появление в распредпункте; карточки для неработающих – по месту жительства. Причем по месту работы выдаются карточки не только на самого работающего, но и на членов его семьи. Иждивенческий паек маленький. Домохозяйкам, а примерно половина замужних женщин относились там к домохозяйкам, номинально положено 300 граммов, фактически выдавалось около 250 г зерновых. Эти карточки отовариваются два раза в месяц, определенного числа. Ты идешь с этими карточками в распредпункт, отдаешь карточки, и тебе выдается этот паек. Деньги ты платишь, но цена зерновых совершенно символическая. Можно сказать, почти бесплатно. После этого ты загружаешь в мешок продукты на две недели и идешь домой.

Вопрос: Это все местные злаки?

Андрей Ланьков: Нет. Бывают местные злаки, бывают импортные. Если ты едешь в командировку, ты берешь открепительный талончик и, видимо, через учреждение, куда ты командирован – точно я не скажу, – отовариваешь карточки. Вот такая система.

Вопрос: Каков процент сельского населения?

Андрей Ланьков: Маленький – всего четверть.

Вопрос: Какая там система в деревнях? – там есть карточная система?

Андрей Ланьков: Там тоже карточная система, но работающая по другой схеме, чем городах. Карточная система в деревнях работает следующим образом. После сбора урожая – примерно в октябре месяце, проводится расчет таких же норм на взрослого человека. Для детей там есть своя шкала. На взрослого это те же 700 грамм. По этой шкале вычисляют, сколько полагается твоей семье на год, и ты получаешь сразу годовой паек. Во времена голода были попытки сокращать этот паек. А остальное, естественно, – государству.

Вопрос: Там что-то типа колхозов или частные хозяйства?

Андрей Ланьков: У них суперколхозы в смысле уровня обобществления. Дело в том, что до кризиса, в начале 1990-х годов, в этих колхозах площадь приусадебных участков не могла превышать 100 квадратных метров. Это максимум, во многих случаях она была ниже. Понятно, что на 100 квадратных метрах ни фига не вырастишь. Во время голода проводили изъятия. Но потом обнаружилось, что когда у крестьян изымают слишком много, получается еще хуже. С конца 1990-х – начала 2000-х годов крестьянам стали их норму выдавать регулярно. Посчитали, видимо, что иначе вообще ничего не получишь, крестьяне ничего делать не будут. В последнее время удар голода и недоедания – сейчас есть только недоедание – приходится в основном по жителям малых и средних городов, провинции, низовому чиновничеству и рабочим. Хотя, повторяю, они сейчас от голода не умирают, но по весне у них сильно бурчит в животе.

Вопрос: А что с продолжительностью жизни и детской смертностью?

Андрей Ланьков: Не готов ответить на второй вопрос, на первый готов. Демографическая статистика есть. В начале 1990-х годов – что-то в районе 68-69 лет, то есть много. Для страны с таким ВВП – очень много. Я думаю, что это – одна из вещей, которые сталинистские системы делают хорошо. Я говорю не про нынешнее государство. Я не называю нынешнее северокорейское государство сталинистским – оно больше походит на Африку, в которой вдруг испортилась погода и резко похолодало. Я говорю про то старое государство, государство Ким Ир Сена. У сталинистского государства есть очень интересные вещи – оно обеспечивает тотальность прививок, оно обеспечивает тотальную диспансеризацию. А это очень способствует увеличению средней продолжительности жизни.

Вопрос: А все-таки многолетнее недоедание сказалось на физическом облике северных корейцев?

Андрей Ланьков: Рост.

Вопрос: А вы визуально определяете различия между северными и южными корейцами?

Андрей Ланьков: Это рост. Дело в том, что исторически северокорейцы были чуть выше южан. В 1938 году японцы провели среднее исследование роста, выделив три группы: Центр, Юг и Север. Тогда у них получилось, что жители Севера были в среднем на два-три сантиметра выше жителей Юга. И понятно почему, хотя корейские националисты всех мастей очень любят рассказывать сказки об исключительной гомогенности корейского народа. Север – это все-таки Когурё в основном, это люди, тесно связанные с Манчжурией, со всей этой кашей кочевых племен, это здоровенные монгольские богатыри. А Юг – это Силла, это низенькие, маленькие, кучерявенькие выходцы с юга.

Реплика из зала: И они за 40 лет поменялись местами.

Андрей Ланьков: Да, северокорейцы и южные корейцы за 40 лет поменялись местами, и разница составляет те же три сантиметра. Причем для младших возрастов разрыв существенно больше: есть данные, что разрыв достигает 7-8 сантиметров. Эти данные не из пальца высосаны: северокорейцы разрешают измерять рост своих детей и подростков. По данным пятилетней давности получается, что у детей десяти лет разница в росте достигает 7-8 сантиметров. То есть недоедание привело к тому, что северокорейцы стали существенно ниже ростом.

Борис Долгин: А остальные показатели? Комплекция, вес?

Андрей Ланьков: Все то же самое. Вес при рождении – это тоже проблема. Тощенькие они.

Вопрос: По поводу саморефлексии северокорейской элиты. Почему они считают, что у них что-то не получается?

Андрей Ланьков: Я думаю, что на самом верху у них может быть ощущение такое: плевать на все, главное – продержаться подольше! Они боятся.

Вопрос: Они циники?

Андрей Ланьков: Думаю, что на самом верху – циники. На уровне ниже, объяснение, скорее всего, примерно такое – да, блокада, да, империалистическое давление, зато мы не встали на колени, мы гордые.

Вопрос: У них есть понимание того, что если запустить рынок, все будет хорошо?

Андрей Ланьков: Нет. У них есть понимание, и совершенно справедливое, что запусти рынок – и всем им крышка.

Вопрос: А у населения?

Андрей Ланьков: На Китай смотрят с завистью. Китай воспринимается как пример капитализма. Про Китай даже во внутренней пропаганде говорится, что там ревизионистские силы подло ввели капитализм – типа Китай гниет и разлагается. Пользуясь советским выражением, люди говорят: «Нам бы так поразлагаться, как Китай».

Человек, который оказывается в Китае, полностью шокирован. Не так давно, будучи в Китае, я разговаривал с человеком, который занимается организацией помощи Северной Корее. Я поинтересовался, как ведут себя северокорейские чиновники, первый раз оказавшиеся в Китае. Например, низовые чиновники, на уровне завотделом райкома, уездного комитета. Он говорит, что в первую ночь они обычно не спят. Причем, речь идет о глубокой китайской провинции, которая, ну, Урюпинск – Урюпинском.

Источник: http://polit.ru/article/2010/03/04/kndr/grin

Читать далее: Северная Корея вчера и сегодня, часть 4

Оставьте комментарий!

grin LOL cheese smile wink smirk rolleyes confused surprised big surprise tongue laugh tongue rolleye tongue wink raspberry blank stare long face ohh grrr gulp oh oh downer red face sick shut eye hmmm mad angry zipper kiss shock cool smile cool smirk cool grin cool hmm cool mad cool cheese vampire snake excaim question

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)